| |
|
Режиссеры
Пресса |
| |
|
|
В октябре в театре имени К. Марджанишвили ожидается
премьера: художественный руководитель БДТ имени Г. Товстоногова,
народный артист Грузии и России Темур Тчхеидзе обратился к пьесе
ирландского драматурга Брайана Фрила «Молли Суини»
- Что вы ощущаете, вернувшись в театр имени Марджанишвили
после долгого перерыва?
- Марджановский театр как был, так и остался моим домом. Не
считая БДТ, я все последние годы ставил только в этом театре –
исключением стал спектакль «Далеко-далеко море», который я
сделал в Сухумском драматическом театре имени К. Гамсахурдиа.
Что касается БДТ, то мое сотрудничество с этим театром длится
уже двадцать лет. Первый свой спектакля поставил на сцене
Большого драматического театра в 1990 году. А параллельно
работал в марджановском.
- Что было самым трудным в адаптации там?
- В БДТ произошла до сих пор странная для меня вещь. Говорю, как
на духу, абсолютно искренне. Как это случилось, я не знаю. Когда
в 1990 году я начал репетировать свой первый спектакль,
буквально через неделю – десять дней у меня возникло ощущение,
что я в этом театре уже очень давно. Это произошло сразу, иначе,
уверяю вас, я так и остался бы в БДТ гостем – поставил один
спектакль, и все. А у меня было полное ощущение, будто с этими
актерами я работал всю жизнь! Хотя у них все-таки немного другая
школа… Может быть, это объясняется тем, что в моей жизни был
Михаил Иванович Туманишвили, а он – ученик Товстоногова? Это
тоже имело значение. Это совершенно не зависит от мозгового
восприятия. Это скорее ощущение. Разница, конечно, есть… но
чужим я себя не почувствовал, иначе это бы не длилось уже… 20
лет! Не знаю, как долго мои отношения с БДТ будут продолжаться.
Бесконечного ничего в жизни не бывает. Сейчас я художественный
руководитель БДТ, а это колоссальная нагрузка. К примеру, в
марджановском я сейчас занимаюсь только своим спектаклем. Это
самое идеально состояние для режиссера. А руководитель – это
когда ты за все отвечаешь, даже за то чем с удовольствием бы не
занимался. Но, так получилось после ухода из жизни Кирилла
Лаврова, уникальной личности, настоящего аристократа. В течение
нескольких лет Кирилл Лавров добивался, чтоб я стал
руководителем. Однако я отказывался… По какой причине человек
должен хотеть быть руководителем? Чтобы добиваться того, к чему
стремится. Такой необходимости в моей жизни не было. Возможно, я
избалован судьбой, но мне повезло – рядом со мной были люди,
которые позволяли мне делать то, что я хочу. Поэтому если у меня
в жизни что-то не получилось, виноват только я сам.
- А что-то не получилось?
- Конечно. Далеко не каждый мой спектакль такой, каким я хотел
бы его видеть. Иначе не бывает. На пальцах одной руки можно
посчитать спектакли, которые я считаю вполне удавшимися. Но это
не значит, что те спектакли меньше получились, не мои. Как раз
мои!
- Вы такие моменты полуудач болезненно переживаете?
- Переживаю. Тут главное – правильно и беспощадно, не щадя себя,
проанализировать, почему что-то не получилось, в чем я виноват,
что недоделал, недодумал, о чем не догадался в свое время. А
переживать – незачем. Но куда деться от переживаний, когда
что-то не получилось?
- В грузинской театральной среде принято несколько
скептически относиться к психологическому театру…
- Это не только в Грузии. Почему-то психологический театр у
некоторых ассоциируется со скучным театром. Хотя скучный может
быть как психологический, так и непсихологический. Когда
наступает скука, значит, что-то не так сделано и не существует
никакого контакта со зрителем. В этом случае нужно
проанализировать причины. Эстетическое направление, стилистика
здесь – ему не было скучно - неправильный ход. Кстати, то же
самое происходит и в стане читателей. Кому-то Джойс, Фолкнер или
Толстой могут казаться скучными. И что? Не будем же мы по этой
причине выбрасывать этих писателей в корзину истории? А может,
выбросить стоит кого-то другого? То же самое - в театре.
- Но говорят, что ухо современного зрителя устроено таким
образом, что он не воспринимает длинные тексты, монологи.
- К чему приучишь. С читателем, повторяю, то же самое. Длинный,
подробный рассказ одолеет не всякий. Случается и у меня такое
настроение, что я только детективы читаю. А бывает и по-другому:
ненавижу детектив, ищу что-то другое, посерьезнее. Театр, как и
литература, должен быть разным. Каждый должен находить в нем
свою пищу. Ни в коем случае нельзя все подгонять под один
«станок», под одного зрителя. Часто слышу: зритель сегодня
такой! И хочется ответить: «Зритель неоднозначен. Невозможно
сказать одним словом, каков сегодняшний зритель. Потому что он
разный! Как и читатель... В один и тот же вечер в театре
собираются совершенно разные люди. У актеров на это нюх: они
сразу определяют, кто сегодня составляет большинство в зале -
какого интеллекта, уровня зрители. В зависимости от этого
воспринимается спектакль. Но актеры в поддавки со зрителем не
играют. Вот у нас идет такой спектакль! Его нужно судить по тем
законам, по которым он создан. А не предъявлять к нему какие-то
требования... Новый мой спектакль на сцене театра имени
Марджанишвили поставлен по пьесе ирландца Брайана Фрила «Молли
Суини». В тексте сплошные монологи. Я не утрирую - нет ни одного
диалога! Но мы не ищем скучный рассказ, а вовлекаем артистов в
размышление о том, почему эти люди так много говорят. Если не
найдешь верную интонацию - что они ищут, зачем им необходимо
делиться со зрителем своим ощущениями, мыслями, сюжетами, к чему
они стремятся, то... гиблое дело. Тогда и будет абсолютная
скука. Но когда человек на площадке ищет, осознает:
«Вот-вот-вот... где я допустил ошибку. Может быть, этого не
стоило делать?»... если он, мучаясь, хочет найти собственную
вину - не чужую, чужую всегда очень легко и даже приятно
находить! - тогда спектакль можно считать удавшимся. Ведь самое
трудное в жизни - найти собственную ошибку и беспощадно об этом
себе сказать. О, это удивительно увлекательный процесс! Что из
этого получилось - одному Богу известно. Порой кажется, что и
Ему неизвестно. А мне любопытен сам процесс. И я не думаю о том,
понравится зрителю или нет. Я сам должен понять, к чему мы
пришли.
- Чем вас привлек материал?
- Именно этим - глубинным анализом человеческого состояния,
поиском собственной ошибки. Хотя на поверхности никакой ошибки
вроде нет. Наоборот - все прекрасно. Но если честно «оголиться»,
ничего себе не прощая, то можно откопать очень интересные вещи.
- То, что происходит в сегодняшнем театре, вам интересно?
- Опять-таки... Сегодняшний театр разный. Что-то интересно,
что-то очень интересно, а что-то совершенно нет! Мне кажется,
так и было всегда. Театральная жизнь всегда была устроена таким
образом, что, наряду с очень хорошими спектаклями, появлялись и
неудачные. Ну и что? В литературе тоже немало макулатуры, но
есть, слава богу, настоящие произведения.
- А как же понятие тенденции?
- Она тоже неоднозначна. Если брать картину театрального
процесса целиком. Считается, что внутренне, сознательно и
подсознательно, я не хочу видеть на сцене то, к чему сам не
стремлюсь. Бога ради! Мне вполне может понравиться спектакль,
поставленный в совершенно другой стилистике. Вот в прошлом году
увидел в Александрийском театре спектакль «Иваны» по
произведениям Гоголя - его поставил Андрей Могучий. Я сам так не
хочу. Но, Боже мой, как это было интересно! Я был в таком
восторге! Хотя ничего общего с тем, к чему я стремлюсь, там не
было!
- К чему же вы стремитесь?
- Я ставлю скромные психологические спектакли. Стремлюсь
минимумом выразить максимальное. Вот этот минимум должен
сработать.
- Значит, вы должны очень доверяться актерам.
- Да, доверяться. Мне нравится, когда на сцене возникает
ощущение, что это придумал и сделал сам актер... А что
собственно сделал режиссер? Ничего. Но всю эту внутреннюю
партитуру выстраивать мне очень нравится!
- Если вспомнить классика, режиссер должен умереть в актере?
- Нет, почему же умереть? Я считаю, что режиссер должен жить в
актере. А как же? Мои инструменты - актеры, если это их не
оскорбит.
- А когда спектакль уже вышел, он вам продолжает быть
интересным?
- Периодически приходится делать коррективы, что-то
возобновлять, что-то напоминать... Почему, к примеру, этот
эпизод куда-то «ушел»? Очень четко нужно знать, о чем та или
иная сцена, зачем она мне необходима. Если это не ясно, если
эпизод можно спокойно выкинуть и ничего не изменится, значит, он
не нужен, значит, ты, режиссер, чего-то не нашел, не обнаружил
того, что имел в виду автор и чего хочешь ты сам. Это трудно
объяснимый, но крайне любопытный процесс. По-моему, репетиция -
это самое лучшее, что придумано в жизни.
- В своем творчестве вы часто обращались к Шиллеру. Но он
ведь сугубо романтический автор! А мы живем в такое
неромантическое время, и публика совсем не романтическая.
- А тогда почему спектакль «Коварство и любовь» шел в БДТ целых
пятнадцать лет, с аншлагами? Я с трудом добился снятия этой
постановки с репертуара, несмотря на несогласие дирекции -
аншлаги, по какой логике снимать? А по той логике, что всему
свое время. Сейчас у нас идут «Мария Стюарт», «Дон Карлос»...
Да, я согласен, мы живем в категорически неромантическое время.
И все-таки я убежден, что внутри нас, хотя нам часто стыдно в
этом признаться, живет очень активное желание и потребность в
романтизме. Я абсолютно в этом убежден! Кто не мечтает о
настоящей любви? Есть такой человек, как бы внешне он себя не
проявлял? Потребность в любви - это и есть романтизм. Во всяком
случае, одно из свойств романтизма. В молодости мы все
идеалисты. В нас это заложено. Другое дело, что внешне мы
по-другому себя ведем. В моих шиллеровских спектаклях артисты
существуют не так, как актеры XVIII века. Романтическая
стилистика устарела, но не потребность в романтизме. Вот это
надо разделять. Если стилистику не менять годами, то театр
пропахнет нафталином. Мы должны отличать романтизм как эстетику,
стилистику данного произведения от заложенного в нас стремления
к романтизму. Что касается стилистики, то, надеюсь, и я ставлю
сегодня не так, как двадцать лет тому назад. И все-таки человек
по сути своей не меняется. Он приобретает какой-то опыт,
совершенствует свой интеллект, но натура человеческая особенных
изменений с годами не претерпевает.
- А разве не утрачивается с возрастом свежесть чувств,
свежесть восприятий мира, произведений искусства?
- Может быть. А с этим нужно бороться. Если теряешь свежесть
восприятия, не нужно тебе заниматься театром. Иди в другую
профессию... Если ты теряешь интерес к миру, стремление угадать
то, чего до сих пор не знал, не занимайся театром, уходи в
теорию... еще куда-нибудь. Я много чего не знаю как, но знаю
что. А как? На репетиции все время ищешь как. Я знаю, к чему
стремлюсь. Но, между прочим, в каждом новом спектакле по-разному
все происходит. К примеру, то, к чему я стремился в спектакле
«Молли Суини», его стилистика не имеет ничего общего ни с
Шиллером, ни с Достоевским... Самое любопытное - на репетициях
«Молли Суини» я добивался от актеров такой манеры исполнения,
чтобы не было очень заметно, что они хорошие артисты. Не то, что
они должны играть как какие-то бродяги. Просто не должны ничего
приукрашивать. Необходимо создать у зрителей ощущение, будто бы
собрались интеллигентные люди, но не совсем профессиональные
артисты. Манера этого рассказа - как может наш друг, наш
знакомый рассказать какую-то историю. Чтобы это был такой поток
слов, в котором ничего не было бы особо выделено. Хотя есть
моменты, когда иногда тишина выделяется. Вот художник Георгий
Алекси-Месхишвили все допытывался: «Какая у тебя музыка в
спектакле? Моцарт. Шопен?» А я не могу объяснить, потому что...
не могу! Но музыка и есть, и нет ее. Ни одной громкой,
выделенной музыкальной фразы. Необходимо создать впечатление,
что кто-то там, за дверью, играет. Уходя со спектакля, зритель
должен сказать: «Подожди, подожди! Там, кажется, была
музыка...». Но не в каждом спектакле так. Иногда - совсем
наоборот. В «Борисе Годунове», например... Словом, режиссер все
подчиняет определенной творческой цели.
- Вы чаше всего обращаетесь к классике...
- Да… Наверное, потому, что всю жизнь знал эти произведения. Я
вырос на них... А сейчас пришло время рассказать свои версии о
прочитанном когда-то. Перед уходом. Я-то помню, сколько мне лет.
Но, между прочим, «Молли Суини» - пьеса современная...
- А как вам новая драма, о которой сегодня столько говорят?
Она вам интересна?
- Интересна. Я поневоле стакиваюсь с ней. На малой сцене БДТ я
ежегодно даю возможность одному-двум начинающим режиссерам
что-то поставить. Приходится, конечно, кое-что подправлять,
помогать молодым. Но у меня такое ощущение, что молодые, может
быть, ещё не все умеют, но лучше чувствуют новую драму. Вот
пусть они и делают.
- А вы демократичны в отношении молодых режиссеров?
- Демократичен, пока дело не касается профессии. Что касается
профессии, тот тут я жестко требую, чтобы было, по меньшей мере,
грамотно. Обычно мой метод репетировать на таких спектаклях -
это в основном помогать в работе с актерами. Но режиссер сидит
рядом, и я его спрашиваю: «Тут я не понимаю - чего ты хотел?
Значит, ты хочешь того-то и того-то? Тогда попробуем так -
может, это вот так делается, чтобы получить тот результат, к
которому ты стремишься?» То есть, я хочу, чтобы мысли были его,
отношение к происходящему было его, а в технологии могу помочь.
Важно не навязать свое. Вот Георгий Алекси-Месхишвили
добивается, чтобы молодые думали и придумывали, а он только
поправляет. Не дай Бог, чтобы молодые думали, как мы. Пусть они
летают, находятся в небесах. Но нужно научить их летать.
Элементарно. Сохранять баланс - чтобы не разбиться. А мысли
должны быть их. Кстати, нередко мысли у них очень интересные.
Талантливые среди молодых есть, но нужно их научить ремеслу.
Иначе - беда! Человек может быть от природы талантливым, но если
он не владеет ремеслом, тогда останется на всю жизнь дилетантом.
- В Грузии говорят о снижении профессионального уровня среди
актеров, режиссеров... В России иначе?
- По моим наблюдениям, старшее поколение всегда считает себя
лучше нового. Но, наверное, снижение профессионального уровня
все-таки имеет место. Потому что свобода, свобода творчества ни
в коей мере не означает «что хочу, то и делаю», делаю все, что
взбредет в голову. Свобода творчества - это мой выбор, то, за
что я берусь. Какая главная мысль мне не дает покоя? Зачем я
приглашаю зрителя? Чем хочу поделиться с ним, какой болью хочу
его заразить? Потом я волей неволей становлюсь рабом этой мысли
и этой боли. Словом, ориентир для меня - то, чего хочу я.
- Один известный режиссер сказал, что никогда не поставил бы
спектакль, в основе которого - тема борьбы за власть, что его
интересует другая проблематика - взаимоотношения мужчины и
женщины.
- Меня тоже очень интересуют взаимоотношения мужчины и женщины.
Но волей-неволей возникает вопрос: что такое личность. Я всегда
ищу, где нравственный просчет, нравственное преступление. Для
меня по сей день самое важное именно это: в чем главная ошибка
человеческой жизни. Вот поэтому мне интересен поиск: где
абсолютно нормальный, адекватный, нравственный, если хотите,
человек, допустил ту ошибку, которая вылилась в
безнравственность. Существуют неписаные законы жизни, но мы не
всегда их соблюдаем. Этот просчет нужно искать не в чужой жизни,
а в своей собственной.
- С этой точки зрения вы анализируете и собственную жизнь?
- А как же? Репетируя, сам себя ставишь на место того или иного
героя. Это как лакмус. А как поступил бы я. смог бы я это
допустить или категорически нет? Самое трудное - быть с собой
откровенным. Когда проходит время, думаешь: как ты мог это
допустить, закрыть на это глаза? Почему ты тогда промолчал?
Таких вопросов миллион! А иногда бывает так: я знаю, что это
ошибка, но случись такая же ситуация еще раз, я поступил бы так
же! Потому что в тот момент я так считал, я был в этом убежден.
Да, с сегодняшней позиции это ошибка, ну... а тогда?
- Вы размышляете, копаетесь в себе, своей душе как типичный
интеллигент, а это понятие сегодня стало чуть ли не ругательным!
- Пускай. Пускай «интеллигент» будет самым ругательным словом!..
- Вы же еще и оперный режиссер и активно работаете в этой
сфере. Расскажите об этом, пожалуйста.
- Куда там активно! Сколько лет уже оперу не ставил. Это не
совсем другая система координат, чем драма. Просто на первом
месте музыка - вот и все. Это ужасно любопытно! Это классная
вещь. Потому что с оперными певцами я репетирую так же, как с
драматическими артистами. Подвести их к звуку - это так
интересно. Но нужно чувствовать музыку, ведь ты музыку
вскрываешь! Что такое музыка? Интонация! Она уже написана. В
драме мы ищем интонацию, а в опере она уже заказана. Но нужно
так выстроить взаимоотношения, действие, чтобы все было вполне
естественно - почему персонаж именно так поет, почему у него
здесь форте, а там пиано? В опере Мусоргского «Борис Годунов»
заглавный герой говорит-поет: «Повремени, владыко патриарх! Я
царь еще!» Это произносится почти на форте. А в драме мы с
артистом интонировали по-другому. Эти слова произносятся едва
слышно, шепотом: «Повремени, владыко патриарх. Я царь еще!» В
опере я этого себе позволить не могу, потому что там интонация
заложена.
- Разве это не сковывает?
- С одной стороны, да. А с другой - так интересно артиста
подвести к тому, чтобы у него вырвался такой возглас! Среди
оперных артистов есть очень хорошие актеры, и тогда это вдвойне
любопытно. Мне повезло с оперными артистами: они были классными
актерами!
- А вы учились музыке?
- Нет, специально не учился. Как сказал классик, мы все учились
понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Но я воспитывался на музыке,
вся моя жизнь вокруг музыки!
- Российско-грузинский политический фон сегодня, мягко
говоря, неблагоприятный. Это вам не мешает в работе?
- Психологическому самочувствию все время мешает. Но не потому,
что я там, в Петербурге работаю. Здесь еще больше мешает то, что
произошло. Чисто психологически. Как с этим можно свыкнуться? В
самом театре я этого не ощущаю. На мое счастье. Театр ведь ни в
чем не виноват! Если бы я хоть на йоту чувствовал себя неуютно в
БДТ, то сразу уехал бы. В 2008 году я много думал, ехать в Питер
или нет, и даже опоздал с возвращением туда. А потом осознал,
что театр не виноват. Вот тот конкретный театр, который все
делал для того, чтобы я там чувствовал себя комфортно. И потом,
если бы я не приехал, в БДТ возникла бы сложная ситуация -
представляете, вдруг оказаться без руководителя?! Не знаю, прав
я или нет. У меня нет уверенности в своей правоте на сто
процентов. Но я рассудил так. Пусть каждый человек решает за
себя. В конце концов, один раз живем.
- Театр выше политической мельтешни?
- Для меня - выше. Хотя это не мельтешня, когда мы теряем
территории. Просто я это не комментирую. Очень трудно с этим
смириться, очень! А что будет завтра, посмотрим. Во всяком
случае, люди, работающие в БДТ, включая поколение, которое я
привел в театр - человек 15 - замечательные. И у меня нет
оснований от них убегать. Я уже в ответе за них, я не могу
иначе! Тем более, что в театре ни на йоту не ощущается
какого-либо негатива. Совсем наоборот.
- Чего бы вы себе пожелали?
- Здоровья детей, потомков. Чтобы у них жизнь была получше. Хотя
я на жизнь не жалуюсь...
- Вы счастливый человек?
- Наверное. У меня есть дети, внуки. Занимаюсь делом, без
которого жить не могу. А мое это дело или нет, не знаю. Во
всяком случае, больше никогда ничем не хотел заниматься. Для
меня театр и профессия, и хобби... Живу с женщиной, которую
люблю. Вместе мы уже тридцать шесть лет. Но сказать, что в жизни
все удалось, не могу. А как иначе может быть?
- А что не удалось?
- А этого я вам не скажу! Потому что это личное. Но личное - не
обязательно интимное...Инна БЕЗИРГАНОВА |
|
| |
| |
|
|