— Темур Нодарович, уже более полугода вы руководите БДТ. Что-то изменилось в работе, во внутреннем отношении к театру, который, уже давно стал для вас родным?
— Есть некоторый психологический груз. Понимаете, одно дело работать в тандеме с Кириллом Юрьевичем Лавровым. За ним, как за скалой, всем нам работалось очень легко и свободно. Не то что без оглядки, но как-то спокойнее. Он давал мощную психологическую защиту, да и физическую тоже, если хотите. А после того, как его не стало, конечно, есть чувство, что все мы осиротели.
— Наверное, прибавилось административных хлопот? Что будет с реконструкцией театра?
— Административными делами занимается дирекция, я предпочитаю ставить спектакли. Но театр действительно требует ремонта. К БДТ можно относиться по-разному, но надо позаботиться хотя бы о том, чтобы сохранить одно из лучших театральных зданий города. Надеюсь, что в 2009 году реконструкция состоится.
— Вы подписали с театром контракт на три года. Каковы ваши ближайшие планы?
— Мы попробуем с меньшими интервалами выпускать премьеры — так, чтобы со временем ставить на большой и малой сцене по шесть-семь новых спектаклей в год. В 2009 году театру исполнится девяносто лет. К этому времени я хочу поставить «Дон Карлоса» Шиллера. Этой постановкой БДТ открылся в 1919 году. Наконец, мне бы хотелось побольше привлекать к работе в театре своих коллег, тex, кому не чужд дух БДТ и которые не будут в БДТ чужими. Только поймите правильно: я не себе подобных ищу. Чем больше коллеги будут ставить не так, как я, чем больше будет разных эстетических подходов, тем интересней будет и актерам, и зрителю. Но есть основополагающие вещи, которые должны присутствовать у любого режиссера, если он хочет работать в БДТ. Это тщательный и скрупулезный подход к внутренней жизни героев. Благодаря Георгию Александровичу Товстоногову этому в БДТ всегда уделялось большое внимание. Это и есть дух нашего театра, терять который нельзя.
— Последнее время психологический театр у многих ассоциируется со скучным театром...
— При чем здесь направление? Если спектакль скучный, значит, это наша ошибка, наш промах. Можно менять эстетику, экспериментировать с формой, развивать и видоизменять психологический театр, но главное — чтобы в центре оставалась палитра внутренних переживаний героев.
— А у вас есть предел для эксперимента, вмешательства в авторский замысел, за который вы никогда не переступите"?
— Очень часто, когда кто-то говорит, что «нет, это не чеховские три сестры, нет, это не Раскольников», он защищает не автора, а традицию постановок того или иного произведения. Я против резкого насилия над материалом. Но вся соль и прелесть режиссерской работы заключается в том, чтобы познать, во имя чего произносится тот или иной текст. Расшифровать, обнажить текст, а не подминать его под себя. Это и есть та грань, за которую я стараюсь не переходить. Я должен нащупать и услышать тональность автора, почувствовать аромат пьесы. Все равно в конечном итоге будет виден мой почерк. Но если я любого автора ставлю в одной и той же манере, то это говорит только о моем тугоумии. Не может быть чеховская тональность в моей интерпретации такой же, как тональность Достоевского. Мне кажется, режиссер — это интерпретатор, а не разрушитель.
— В репертуарной политике вы собираетесь делать упор на, классику или на современных авторов?
— По большей части это будет классика. Но будут и современные авторы. По нашему закалу сейчас: пишется две пьесы специально для БДТ. Что из этого получится, пока не знаю. Иногда смотришь где-нибудь современную пьесу, и кажется, что все очень хорошо и симпатично. Но представляешь ее на большой сцене БДТ и понимаешь — нет, не то. И не потому, что БДТ консервативный театр. Просто существует понятие пространства театра, которое ощущаешь нутром. И необходимо, чтобы пьеса точно соответствовала этому ощущению пространства.
— Русский театр сильно изменился за последнее время. Когда-то в советские, годы он для многих был отдушиной, какова его функция, сегодня?
— Театр — это прежде всего духовность. Этим мы и продолжаем заниматься. Когда я берусь за какую-то пьесу, я думаю, какую заповедь можно под нее «подложить». Мне надо знать, почему мне не терпится поставить именно эту пьесу. Кто будет играть, кто будет художником, в какой форме ставить — все это потом. Первым должно возникнуть желание поделиться со зрителем этим своим ощущением, заразить его своей болью.
— Зритель ведь тоже сильно изменился, легко ли сегодня найти с ним взаимопонимание?
— Трудно ответить на этот вопрос. Зритель очень разный. Есть зритель с большой буквы, который хочет услышать тебя и даже поспорить. Есть случайный зритель, который забрел к нам потому, что ветер сильно дул па Фонтанке. Но он же пришел погреться в театр, а не куда-то еще, и это прекрасно.
— Что вы больше всего цените в актере?
— Внутреннюю психологическую пластичность. Для меня основное орудие труда артиста - это его внутренний мир и интеллект. И мне кажется, что чем дальше, тем сложнее быть настоящим артистом. Все больше становится того, чем он должен жить и дышать. Конечно, если требуется просто типаж для сериала, то ничего этого уже не надо.
— Легко отпускаете актеров работать в сериалах?
— На первом месте должен быть театр. Но если актер свободен, то пожалуйста, это уже на его совести, в каких сериалах сниматься и как часто. Хотя мне кажется, что злоупотреблять этим не стоит — у актера скудеет палитра, теряется пластика. Нет, я не против, чтобы они снимались в кино. Но не в ущерб театру. Театр для актера — творческая лаборатория, где он постоянно внутренне обогащается. И если ты начинаешь отпрашиваться с репетиций, то извини, уходи из театра и иди работать в сериалы.
— Как проходит в театре смена поколений?
— Благодаря Кириллу Юрьевичу Лаврову за последние несколько лет в театр пришло очень много молодых актеров. И у всех есть работа. Уже имеешь представление, кто из них кто и в каком направлении им надо развиваться. А уж станет ли кто-нибудь из них Смоктуновским или Лебедевым — жизнь покажет.
— Для вас театральный коллектив это набор профессионалов или что- то eще, что делает, их единым организмом?
— Театр не может быть единым организмом. Ведь главный плюс актеров в том, что все они разные. Другое дело, что мы единому служим. И не надо давать друг другу клятвы на всю жизнь. Вот мы ставим спектакль и должны быть ему верны.
Меняются поколения, но некоторые вещи необходимо в театре сохранять. Я не могу себе представить, что когда в комнату, где сидят молодые актеры, войдет их старший коллега, они не встанут. Я хочу, чтобы женщины всегда чувствовали, что рядом есть мужчины, а не просто партнеры. И я счастлив, что ни одна из актрис не таскает у нас на гастролях чемодан. Деталь? Деталь. Этому не научишь, только каждое поколение своим примером заражает следующее. У нас никому в голову не придет выйти на сцену в уличной обуви. Я счастлив, что у нас в театре никогда не кричат, не повышают голоса. Даже монтировщики. Когда мы выезжаем на гастроли, все удивляются, как у нас тихо работает постановочная бригада. Спрашивают: как вам это удается? Удается. Так повелось со времен Товстоногова. И разве это плохо? Нельзя искать оправдание в том, что времена меняются! Некоторые вещи должны оставаться незыблемыми.
— Вы давно живете в Петербурге, чувствуете себя петербуржцем?
— Я чувствую себя членом коллектива БДТ. И уже очень давно. Но дом и семья у меня все-таки в Тбилиси.
— А творческие проекты в Грузии остались?
— Раньше я старался раз в год ставить дома один спектакль. Но на художествен ного руководителя нагрузка все же больше, чем на очередного режиссера, поэтому сейчас все мое внимание сосредоточено на БДТ.
— Видимо, придется отказаться и от сотрудничества с оперными театрами?
— В марте мы с Валерием Гергиевым должны восстановить в Метрополитен-опера оперу Сергея Прокофьева «Игрок», которую ставили там в 2001 году. Других предложений пока нет, но если и будут, видимо, придется воздержаться.
— Кстати, как вы отнеслись к тому факту, что стали первым иностранным руководителем российского театра?
— Заметьте: первым, но уже не единственным. (Театр имени Вахтангова возглавил литовский режиссер Римас Туминас). А как я отнесся к этому факту... (Смеется.) Прочел в газете и подумал: ну хоть по этой причине я попаду в историю.
                                                                                                                           Беседу вел  Сергей Ворохов